Стивен Кинг, Питер Страуб. Черный дом -
44 >
собственной ничтожности. В сравнении со всем этим мы - клок дыма.
Толстый шмель залетает в пустую оконную раму в задней стене, в шести
футах от тела Ирмы, и по кругу медленно облетает ту часть лачуги, где лежит
Ирма. Подвешенный на пребывающих в непрерывном движении крыльях, шмель
выглядит слишком тяжелым для того, чтобы летать, однако летит, вроде бы не
прилагая к этому никаких усилий, неспешно кружит над залитым кровью полом.
Мухи, дворняга и Ирма не обращают на него внимания.
Для нас, однако, шмель, который продолжает удовлетворенно жужжать, паря
над камерой ужасов в дальней части лачуги, более не является приятным
отвлечением, он встроился в окружающую нас таинственность. Он стал
неотъемлемой частью упомянутой выше сцены, тоже требует от нас смирения и
по-своему объясняет случившееся. Мощное, густое жужжание его крыльев,
кажется, является эпицентром более высокого звукового фона, создаваемого
жадными мухами. Как солист с микрофоном, стоящий впереди хора, шмель
контролирует этот фон. Звук набирает силу, концентрируется. Когда шмель
попадает в солнечный луч, проникший в лачугу через щель в восточной стене,
полоски его туловища блестят черным и золотым, крылышки начинают напоминать
лопасти вентилятора, насекомое превращается в удивительное, плывущее по
воздуху чудо природы.
Убитая девочка распростерта на залитых кровью половицах.
Наше смирение, наше чувство ничтожности, наше осознание значимости
всего того, что мы видим, позволяет ощутить силы, которые нам не дано
понять, силы гигантских масштабов, которые всегда присутствуют и всегда
действуют, но открываются простым смертным лишь в такие знаковые моменты.
Нам оказана честь, но честь эта - невыносимо тяжелая ноша.